«Жить стало веселее»?
- Подробности
- 177
- 17.11.2026
- Амира КЛЫШЕВА, специально для «Новой – Казахстан»
Как устроена банальность зла — на примере концлагеря АЛЖИР

В январе 1938 года в акмолинскую степь привезли первых женщин. Их мужей расстреляли или арестовали, а сами они числились «членами семьи изменника Родины». Многих увозили из дома обманом: обещали свидание с мужем, и они ехали нарядные, с детьми на руках. На месте их ждали несколько саманных бараков и колючая проволока. А вся страна тогда повторяла: «Жить стало лучше, жить стало веселее». Лагерь «АЛЖИР» стоял примерно в сорока километрах от нынешней Астаны, а вокруг шла обычная жизнь. Эта история – о том, как можно привыкнуть к такому соседству и как женщины всё же сумели выжить.
Лагеря появились раньше АЛЖИРа
Советская лагерная система не началась с тридцатых годов. Летом 1918 года, ещё до принятия специального декрета, первые лагеря для «неблагонадёжных» возникли в Муроме и Арзамасе. Постановление Совнаркома «О красном терроре» вышло 5 сентября 1918 года и фактически легализовало бессудные расстрелы. Оно же предусматривало изоляцию «классовых врагов» в концентрационных лагерях. Исследователи называют эти учреждения предшественниками ГУЛАГа и при этом отмечают, что у них было две функции: инструмент политической борьбы и способ реализовать новые принципы наказания. В апреле 1919 года ВЦИК (Всероссийский центральный исполнительный комитет) принял декрет о лагерях принудительных работ, а в 1923 году на Соловках появился Соловецкий лагерь особого назначения (СЛОН). Его принято считать репетицией будущей системы, так как именно оттуда лагерный труд стали распространять на всю страну. Важна и идея, на которой позже построили АЛЖИР, – ответственность семьи за «врага». Ещё 30 сентября 1918 года Троцкий как председатель Реввоенсовета приказал задерживать семьи перебежчиков и предателей, а законом от 8 июня 1934 года в Уголовный кодекс добавили статью 58-1в об ответственности членов семьи «изменника Родины». К 1937 году оставалось только дописать инструкцию.
Казахстан вошёл в эту систему в начале тридцатых. Карагандинский исправительно-трудовой лагерь (Карлаг) создали в декабре 1931 года на базе совхоза ОГПУ «Гигант». Его главной задачей было снабжать продовольствием растущую угольную промышленность Центрального Казахстана. Жителей аулов и посёлков с будущей территории лагеря выселили, а на их место пришли этапы спецпереселенцев, в основном раскулаченных крестьян. Они же строили бараки и хозяйственные здания. К началу пятидесятых Карлаг разросся до десятков отделений и лагпунктов. Одним из них стал АЛЖИР.
Казахстан был местом не только заключения, но и ссылки. По данным музея АЛЖИР, в республику депортировали более 1,3 миллиона человек: среди них немцы, корейцы, поляки, чеченцы, крымские татары и другие народы. Вокруг лагеря жили люди, которых сюда привезли не по своей воле. Об этом стоит помнить, когда речь пойдёт о «местных».
Как появился АЛЖИР

АЛЖИР расшифровывается как «Акмолинский лагерь жён изменников Родины». Эта аббревиатура не фигурировала в официальных документах: название придумали сами узницы. В бумагах он значился как 26-й посёлок трудпоселений, Акмолинское спецотделение Карлага, а с 1939 года – 17-е отделение Карлага. Сами узницы называли его ещё «26-й точкой». Датой создания считается 3 декабря 1937 года: тогда вышел приказ НКВД № 00758 об образовании спецотделения Карлага на базе 26-го посёлка трудпоселений. То есть на этой земле уже жили ссыльные, и лагерь вырос из их посёлка.
Первая партия женщин с детьми от одного до трёх лет прибыла, как указывает музей, 6 января 1938 года. Поезда из Москвы, Оренбурга, Иркутска, Ростова, Калуги и Орши останавливались в голой степи при сорокоградусном морозе. Женщин вводили в зону в сумерках, под конвоем: вокруг стояли вышки, выли собаки, шли по четыре в ряд, оглядываться запрещалось. В лагере было шесть саманных бараков на 300 человек в каждом (нары в два яруса, на полу спали те, кто не поместился) и несколько домиков для охраны и начальства. В окнах, расположенных на уровне верхних нар, не было стёкол, их затыкали ветошью. На стирку и мытьё полагалось по ведру воды в неделю, хотя озеро Жаланаш находилось рядом. По данным музея, в январе – феврале только из Бутырской тюрьмы привезли 1600 женщин, а температура в бараках из-за камышового отопления не поднималась выше шести-восьми градусов. Во время проверки в начале февраля 1938 года зафиксировали 89 случаев обморожения.

Режим был строгим. Женщины числились «особо опасными»: зона была обнесена тремя рядами колючей проволоки, проверки по фамилиям проводили не реже двух раз в сутки. Запрещались чтение и записи, а главное – свидания, письма и посылки. Как вспоминают узницы, именно изоляция от родных была тяжелее, чем охрана с собаками.
Приказ о жёнах

Летом 1937 года террор стал массовым. Приказ НКВД № 00447 от 30 июля 1937 года («кулацкий приказ») распространил репрессии на широкие слои населения: по нему расстреляли около 390 тысяч человек, а всего за 1937–1938 годы, по официальным данным, органы госбезопасности арестовали более 1,5 миллиона человек и расстреляли 681 692. На этом фоне 15 августа 1937 года нарком внутренних дел Николай Ежов подписал оперативный приказ №00486 «Об операции по репрессированию жён и детей изменников Родины».
Приказ был продуман до мелочей. Согласно разбору «Медиазоны», на каждую семью «изменника» составлялась карточка с поимённым списком иждивенцев, детей до пятнадцати лет отправляли в детские дома, а на детей старше пятнадцати лет отдельно писали характеристики: их могли признать «социально опасными». Арестовывать предписывалось всех жён и бывших жён осуждённых, кроме беременных, матерей грудных детей, пожилых и тяжело или заразно больных: с них брали подписку о невыезде. При обыске у арестованных изымали оружие, переписку, валюту, документы и личное имущество, оставляя только необходимую одежду. Квартиры опечатывали. Судов не было. Вина не требовалась, хватало фамилии и родства. Срок – «не менее как на 5–8 лет» – был указан в самом приказе, а решение выносило Особое совещание при НКВД. Узница Галина Степанова-Ключникова вспоминала, что ей дали подписать маленький бланк, где сообщалось о пяти годах лагерей «как члену семьи изменника Родины». На вопрос, окончательно ли это, ей ответили утвердительно.
По данным музея, через АЛЖИР прошло больше 18 тысяч женщин, около 8 тысяч из них отбыли здесь весь срок. Среди узниц была Рахиль Мессерер-Плисецкая, мать балерины Майи Плисецкой: её мужа, генерального консула на Шпицбергене, расстреляли 8 января 1938 года, а 28 марта арестовали и её. В лагерь она попала с восьмимесячным Азарием. Двенадцатилетняя Майя в это время оставалась в Москве: детского дома она избежала только потому, что её забрала к себе тётя, балерина Большого театра Суламифь Мессерер. Суламифь же примерно через полтора года добилась разрешения перевести мать и брата Майи на вольное поселение в Чимкент (ныне – Шымкент). Майя приезжала к ним на каникулы, а весной 1941 года судимость с Рахили сняли, и она с сыном вернулась в Москву.
Как жили узницы

Многих женщин привозили в тюрьму обманом, и они не знали, что мужей уже расстреляли. По словам экскурсовода музея АЛЖИР, в тюрьмах они проводили от трёх до шести месяцев, затем этапом отправлялись в лагеря. По рассказам гида, до Акмолинска их везли в товарных вагонах и кормили их солёной рыбой и серым хлебом.
Письма узницы писали на бумаге, в которую заворачивали рыбу. Ручек не было, поэтому женщины надкусывали палец и писали кровью: «Мы живы, нас везут в Казахстан». На обороте указывали адрес и выбрасывали листки на станциях. По рассказам узниц, многие письма доходили. В музее хранится письмо от 4 января 1938 года, написанное в пути: женщина просит родных взять к себе её маленьких детей.
Первые полтора года в самом лагере действовал почти полный запрет на переписку, посылки и свидания. Весной 1939 года ограничения смягчили, а в 1941-м, с началом войны, переписку запретили снова. Поэтому женщины искали обходные пути. Рахиль Мессерер-Плисецкая ещё по дороге в лагерь бросила записку женщине-железнодорожнице, и та передала её родным. Её сын Азарий вспоминал, что при освобождении мать вшила в подкладку его одежды письма других заключённых.

Остальные бараки женщины достраивали сами: делали саманные кирпичи (один, по словам гида, весил около 20 кг), поднимали стены, строили фермы. Спали на двухъярусных нарах. Топили камышом с берега озера Жаланаш, а он сгорает быстро, поэтому камыш в печь подкладывали по очереди всю ночь. Рабочий день, по словам экскурсовода, мог длиться до шестнадцати часов. За невыполненную норму урезали хлеб. Зимой собирали камыш, летом копали, сажали огороды и яблони. Среди узниц были учёные, агрономы, художницы, актрисы. Они вели опытную станцию, строили оросительные канавы и небольшую электростанцию. Женщины сами построили швейную фабрику: написали письмо в Москву, получили разрешение и сделали кирпичи. Сначала шили вещи себе и детям, потом во время войны – обмундирование для армии. Вышивали при одной керосиновой лампе, и многие потеряли зрение.
Из хлеба, соли и воды узницы лепили фигурки, которые мечтали подарить детям, а краски делали из отваров цветов и зёрен. В музее эти миниатюры подписаны как работы из теста.
По словам гида, лагерь был почти самодостаточным: узницы выращивали зерно и овощи, разводили скот, работали на мельнице и в пекарне. Но кое-что привозили: одна из бывших поварих вспоминала бараньи головы и крупу. Овощи вывозили за пределы лагеря, во время войны их отправляли в госпитали, а швейная фабрика получала заказы из Москвы, Ленинграда и других городов. Историк и политолог Алексей Уваров, специалист по политике памяти и постсоветской истории России, объясняет, почему соседние деревни не могли просто так торговать с лагерем:
«Здесь нужно учитывать, что АЛЖИР не был обычным предприятием, с которым соседние деревни могли свободно торговать. Лагерь работал прежде всего на государственные нужды», – говорит эксперт.
По словам гида, днём женщины работали, а ночью их вызывали в кабинет следователя. Их сажали так, чтобы ноги не доставали до пола, и так они сидели до утра: ноги отекали, лопались сосуды. Следователи сменяли друг друга каждые два-три часа, вопросы тоже менялись. Узницы подписывали любые бумаги, лишь бы выйти из кабинета. Женщин в этих комнатах, по её словам, били и пытали.

По данным музея, матери жили в лагере вместе с малышами до трёх лет, потом ребёнка отправляли в детский дом. Братьев и сестёр нередко разлучали. Некоторые женщины приезжали беременными, и в лагере, по словам гида, родилось 1 507 детей. В детских домах детям меняли имя, фамилию и дату рождения, поэтому, по словам гида, множество матерей после освобождения не смогли найти своих детей. В музее хранится копия детского письма 1939 года, где ребёнок спрашивает, почему мама не пишет, говорит, что не знает, где папа, и сообщает, что учится во втором классе.
Люди вокруг лагеря
Лагерем руководили сотрудники Народного комиссариата внутренних дел. Первым начальником был Александр Бредихин, с января 1939 года лагерь возглавил Сергей Баринов. Он служил в Калинине (ныне Тверь), а в Казахстан попал, как пишет «Медиазона», после слишком смелого письма Сталину. Узницы называли его «Валерьян Валерьянович» за умение поговорить и утешить. Бывшие заключённые вспоминают, что он относился к женщинам с пониманием, помогал, особенно когда дело касалось детей. По его ходатайству в лагере даже организовали «ясли». Майя Кляшторная, дочь расстрелянного белорусского поэта Тодора Кляшторного, попавшая в АЛЖИР младенцем, вспоминала, как он брал её на руки и называл «ласточкой». В документальном фильме «Мы будем жить» (2009) Баринов сам сказал, что никогда не верил в вину этих женщин. Историк Алексей Уваров считает, что это не снимает с него ответственности: «Баринов оставался руководителем лагеря, где действовал строгий режим и использовался принудительный труд. Его личное отношение к заключённым не отменяет этого обстоятельства».
Последние годы Баринов прожил в Долинке. В 1990 году, когда о лагерях уже говорили открыто, его собирались подвергнуть «суду чести». За него вступились бывшие узницы: одна из них, Лидия Френкель-Виолина, написала письмо в его защиту, которое подписали её бывшие солагерницы. Иначе бывшие узницы вспоминали Михаила Юзипенко, который в 1940 году недолго руководил лагерем, а с началом войны стал заместителем Баринова. По их рассказам, он избивал женщин кнутом, и на встрече 1989 года многие открыто говорили о нём с неприязнью.
Охрану набирали из бывших военнослужащих Красной армии и войск Народного комиссариата внутренних дел, среди охранников были русские и казахи. Рядом с бараками стояли отдельные дома для охраны и руководства, а ещё школа и библиотека. Часть обслуживающих должностей занимали сами узницы: среди них были повара и банщицы. По данным Уварова, во второй половине 1940-х годов рядовой стрелок получал 230 рублей в месяц, ефрейтор – 300, младший сержант – 400, командир отделения – 500 рублей, а московский учитель в 1946 году зарабатывал 488 рублей. Охранникам полагались бесплатное питание, обмундирование, оплачиваемый отпуск и надбавки за выслугу лет.
«То есть существовала целая система материальных стимулов», – говорит Алексей Уваров.
Неподалёку от озера стоял небольшой аул Жанажол. Его жители знали, как обращаются с женщинами, и помогали: зимой оставляли в камышах хлеб, молоко, мясо, а узницы находили это и приносили в барак. Однажды, когда женщины собирали камыш, к ним подбежали дети из аула и стали бросать камни. Женщины плакали и спрашивали: за что? Вечером немка Гертруда Платайс заметила, что камни пахнут молоком. Узница-казашка объяснила, что это не камни, а курт – высушенный кисломолочный продукт. Историк Алексей Уваров пересказывает эту историю так: охранники смеялись, думая, что жители аула издеваются над женщинами, а на самом деле местные передавали голодным еду, не вызывая подозрений. В 1953 году, после смерти Сталина, освободившиеся женщины приехали в аул, чтобы поблагодарить жителей. Позже учительница истории Раиса Голубева написала об этом стихотворение «Курт – драгоценный камень».
https://youtu.be/xOwLL3S_1Mc?si=6J52ZdHfU5xTZJOP
Нормализация зла
Самое тяжёлое в истории АЛЖИРа – не жестокость, а обыденность. В ноябре 1935 года на Всесоюзном совещании стахановцев Сталин сказал: «Жить стало лучше, жить стало веселее». Меньше чем через два года вышел приказ об арестах жён. Лагерь работал как обычное предприятие: он выпускал одежду для тыла и фронта, получал заказы из больших городов и выходил в передовики. Узницы вспоминают соревнования ударниц к 8 Марта и 1 Мая, когда женщин, которых держали за колючей проволокой, заставляли участвовать в праздниках. Начальник Баринов не верил в вину заключённых, но исполнял приказы. Охранники получали зарплату, отпуск и обмундирование. Следователи подписывали протоколы.
Когда в 1953 году лагерь закрыли, жизнь на его месте пошла дальше. Историк Уваров рассказывает: «Бывшие лагерные бараки некоторое время использовали как жилые дома, причём многие новые жители даже не знали об их прошлом». Бывшие узницы, охранники и их родственники жили рядом. Ксения Казьмина, вернувшись в посёлок, где когда-то отбывала срок, встретила своего прежнего конвоира: он так и остался там жить.
Кто сидел

В лагере оказались женщины самых разных судеб. Кроме Рахили Мессерер-Плисецкой, здесь были Азиза Рыскулова, жена Турара Рыскулова, с матерью и маленькой дочерью; Ашхен Налбандян, мать Булата Окуджавы; Евгения Лурье-Трифонова, мать писателя Юрия Трифонова; Елизавета Арватова-Тухачевская, сестра расстрелянного маршала Тухачевского. В музее есть таблица национального состава, которая охватывает лишь часть узниц: русских было 4 390, евреек 855, украинок 740, полек 173, немок 169, грузинок 146, белорусок 134, латышек 102, казашек 87. Всего же в лагере были представительницы 62 национальностей.
Одной из последних живых узниц АЛЖИРа была Анна Енданова. Её мужа, следователя НКВД, арестовали в 1937 году и позже расстреляли, а в 1938-м арестовали её саму и дали восемь лет лагерей. Двухлетнюю дочь и семимесячного сына отправили в детские дома. Все восемь лет в АЛЖИРе Анна проработала поварихой и, как вспоминают, отдавала свой хлебный паёк другим. В 2014 году ей исполнилось 97 лет.
Забвение и память

В июне 1941 года, с началом войны, в лагерь стали привозить и мужчин. Сначала это были осуждённые по политическим статьям, прежде всего за «контрреволюционную деятельность», позже появились осуждённые за бытовые преступления. К ноябрю 1943 года в отделении содержались 2 108 женщин и 1 233 мужчины, и примерно треть заключённых отбывала срок за бытовые преступления. С 1946 года женщин начали «освобождать», но не отпускали: администрация передвинула колючую проволоку, а «освобождённые» продолжали работать на фабрике как вольнонаёмные.
Лагерь закрыли в июне 1953 года. На его месте образовался совхоз «Акмолинский», в 1976 году посёлок назвали Малиновкой, а с 2007 года он носит название Акмол. О лагере почти не говорили, пока в 1980 году строители птицефабрики не нашли человеческие кости. Только тогда стало известно, что рядом было лагерное захоронение.
Директор совхоза Иван Шарф сам был сыном репрессированных: его отца расстреляли в 1938 году, мать умерла на лесоповале, а мальчика воспитала казахская семья. Он решил выяснить историю лагеря и найти бывших узниц. 18 октября 1989 года в посёлке прошла первая встреча. По словам гида, приехали около двадцати женщин, остальные боялись, что их снова обманут. Они два дня делились воспоминаниями и привезли личные вещи. На месте массового захоронения Шарф установил памятные знаки: мусульманский и православный. В 1997 году он основал небольшой частный музей, а 31 мая 2007 года открыли мемориальный комплекс «АЛЖИР». На стене памяти высечены имена около семи тысяч женщин.
Сегодня на территории стоят Арка скорби, стела «Слёзы», восстановленный барак и настоящий «сталинский вагон». Под аркой принято склонять голову в знак памяти.
