Особое мнение судьи Сисинбаева
- Подробности
- 271
- 12.10.2026
- Самрат ТЕМИРБЕКОВ, MNU Newsroom.
Свою запятую во фразе «Казнить нельзя помиловать» ставит экс-заместитель председателя Верховного суда, а ныне адвокат Тагир Сисинбаев.
Как проходила граница между законом и моралью в советском обществе и как она проходит в наше время? Почему у смертной казни, по его мнению, нет альтернативы и мучает ли судью совесть после смертных приговоров? На эти и другие вопросы ответил Тагир Сисинбаев в интервью для MNU Newsroom.
— В какой пропорции судья при рассмотрении дела руководствуется юридическими нормами, а в какой — собственным представлением о справедливости?
— Судья — не робот. Конституция и закон говорят, что перед законом все равны и применяться он должен ко всем одинаково. С точки зрения норм права должна быть предсказуемость. Но закон прямо обязывает судью оценивать доказательства по своему внутреннему убеждению — чтобы не было шаблона, формализма. Человеческий фактор имеет значение и при равных обстоятельствах: по двум одинаковым делам решения могут быть разными.
Например, если предусмотрено альтернативное наказание, один судья назначит лишение свободы, другой — ограничение свободы. Оба решения законны, каждый судья считает своё справедливым, и претензий здесь никому не предъявишь: оба действуют в рамках своих полномочий. Являются ли закон и справедливость синонимами? Нет. Законное решение может казаться несправедливым обществу или наказанному, а бывает, что решение незаконное, но справедливое. Справедливость — категория субъективная, морально-этическая, и подход здесь нужен индивидуальный. По двум одинаковым делам разные решения могут быть вроде бы и законными, и справедливыми. Но это не должно быть слепым копированием судебной практики.
Допустим, по судебной практике за такие-то обстоятельства назначили такое-то наказание. Судья, рассматривающий похожее дело, не должен это дословно повторять: закон обязывает учитывать не только фактические обстоятельства, но и личность. Один подсудимый ранее не судим и характеризуется положительно, другой привлекался к ответственности и характеризуется хуже. Разными бывают мотивы, отягчающие и смягчающие обстоятельства; один раскаивается, другой нет. Поэтому и внутреннее убеждение у судьи складывается разное. Учитывать справедливость обязывает сам закон, когда говорит о внутреннем убеждении. Дела бывают похожими, но в точности одинаковыми — никогда.
— Как избавиться от давления на суд в виде огромного информационного потока? Вы же не можете полностью отказаться от интернета, когда участвуете в каком-то резонансном процессе.
— Я был недавно на презентации монгольского фильма «Адвокат. Враг общества». Его продюсер и спонсор — известный монгольский адвокат, наши ребята помогли со съёмками. Там человека обвиняют в убийстве девочки, соцсети требуют быстрее его осудить, а травлю активно раздувает сам настоящий убийца. Адвоката, который взялся за дело, преследуют: бьют окна, угрожают жене и детям, говорят: «Ты защищаешь убийцу». Прокуратура проецирует весь негатив на обвиняемого — в юности он привлекался к ответственности — и давит: «Давай признавай вину. Иначе никто тебе не поверит». Это его ломает, он пытается покончить с собой. Но адвокат ему верит. Всё решают детали: например, штраф за нарушение ПДД в другом районе в то самое время, когда убили девочку. В итоге адвокат добивается оправдания и выводит органы обвинения на настоящего убийцу — одного из главных организаторов ажиотажа в соцсетях.
Вот какое влияние имеют соцсети, необоснованно создающие такой негатив. Судья не должен поддаваться психозу, который иногда раздувается в обществе вокруг определённых дел.
В фильме был важный момент. Во время процесса, когда попросили перерыв, чтобы переговорить с подзащитным, адвокату звонит прокурор и говорит: «Зачем тебе это? Общество готово принять приговор. Зачем нам воевать? Что ты хочешь изменить? Ничего не получится. Давай жить мирно. Тебе с прокуратурой надо дружить». Это очень значимое наблюдение.
— А у вас были похожие моменты в карьере?
— За годы работы я никогда не поддавался эмоциям. Но назначение наказания зависит от квалификации судьи, от его личных стереотипов, а иногда зависит от его состояния. Человек устал и думает: закрою-ка я дело побыстрее, пусть разбирается следующая инстанция. Бывает даже предвзятость. В советское время, да и в 90-е, негласно в судьи не рекомендовали людей с физическими недостатками. Представьте: перед судьёй-инвалидом стоит подсудимый, пышущий здоровьем, и у судьи складывается предвзятость: смотри, какой здоровый, чего ему не хватает, а ещё совершил такое.
Что касается меня, в моё время соцсетей не было, были газеты, но влияния на меня они не имели. Я решал дела по закону, исходя из обстоятельств дела и личности подсудимого — если говорить об уголовных делах.
Что касается эмоций, то сейчас на судью часто оказывается давление. Появляются публикации, и судья думает: зачем мне брать на себя ответственность? Таково, к сожалению, время: соцсети несут негатив, формируют в обществе ложное мнение, и это также влияет на правоохранительные органы. Поэтому фильм, о котором я говорил, и называется «Адвокат. Враг общества»: в соцсетях адвоката выставили человеком, действующим вопреки интересам общества, хотя его подзащитный этого преступления не совершал.
— Одним из краеугольных камней в юриспруденции — да и в обществе в целом — сейчас стали дела о сексуализированном насилии. Новые случаи возникают чуть ли не каждый день. И существует два подхода. Первый — классическая презумпция невиновности: вину должно доказать обвинение. Второй — примат жертвы: то, как она восприняла ситуацию, и есть правда, и ей надо верить по умолчанию, потому что она в более слабой позиции. Какой подход здесь правильный?
— Надо верить доказательствам. Для этого обязательно проводится судебно-психиатрическая экспертиза: насколько потерпевший — скажем, ребёнок — мог воспринимать обстоятельства в силу возраста и уровня развития. Презумпцию невиновности никто не отменял. Это основополагающий принцип.
— Иногда люди, пережившие насилие, говорят, что их ещё и делают виноватыми. Разве не аморально сомневаться в том, что человеку причинили страдания?
— Любое правонарушение с точки зрения норм поведения в обществе аморально и незаконно. Но не всё аморальное объективно - правонарушение.
— Изменилось ли понятие справедливости и моральных норм в современном мире по сравнению с той эпохой, когда вы были судьёй?
— Моральные принципы в любом обществе неизменны, хотя в разных обществах одни и те же факты воспринимаются по-разному. Если говорить о нашем обществе, нормы морали, по-моему, не изменились. Нормы морали и этики, конечно, важны, но именно нормы административного и уголовного права как раз и определяют, что - правонарушение, а что нет. Ведь привлечь к ответственности можно только за то, что предусмотрено законом.
— В одном из интервью вы говорили, что, по вашим ощущениям, в советском суде законность значила больше, чем сейчас. А теперь мы живём при «Законе и Порядке». Нынешняя законность уже обогнала советскую? И вообще, похожи ли они — эти «законности»?
— Нет-нет-нет. Когда я работал в советское время, вмешательства административного ресурса было значительно меньше. За 25 лет работы я никогда, никогда не испытывал давления. Бывали какие-то просьбы — даже не просьбы, а мнения, что надо осудить так-то. Нет. Я рассматривал дела по закону.
Сейчас же судья в большинстве случаев попадает в немилость — к председателю суда, к власти. Я считаю, что законность в советское время всё-таки была выше. Говорю это из личного опыта профессионального судьи — кстати, у меня высший квалификационный класс. Всё зависит от человека, от судьи: от его квалификации, профпригодности, иначе говоря — от характера.
Помню, когда я курировал кадровые вопросы, предлагали кандидатов. Мой первый вопрос всегда был: а какой он профессионал? Мне отвечают: как к профессионалу вопросов нет, но у него характер. Я говорю: так это же хорошо! Судья должен иметь принципиальный характер: не идти на поводу и не бояться, что за законное и справедливое решение его привлекут к ответственности. За такое решение он наказания нести не должен.
И, я думаю, рука на такое не поднимется. Хотя сегодня это не факт. В правосудии не должно быть кампанейщины, вынесения политически мотивированных решений. Последние 2–3 года идёт пересмотр вынесенных 10–15 лет назад приговоров и решений судов. Генпрокуратура создаёт следственно-оперативные группы (СОГ). Выясняется наличие уголовных дел, которые были сфабрикованы. Суды шли на поводу правоохранительных органов, хотя даже в то время были доказательства невиновности осуждённых. Зачем такие суды и судьи?
— Вы по-прежнему считаете, что смертная казнь — это акт милосердия к осуждённому по сравнению с пожизненным заключением?
— Я всегда был против отмены смертной казни и считаю, что альтернативы ей нет. Говорят, никто не вправе отнимать жизнь человека. Но кто дал такое право ему самому, если он совершил убийство при отягчающих обстоятельствах? Это первое. Второе: почему пожизненное заключение считают более мягким наказанием? Обречь человека на страдания на всю жизнь — это издевательство, истязание. Я думаю, смертная казнь справедливее. В-третьих, это бремя для налогоплательщиков: для пожизненно осуждённых нужны специальные учреждения, штат, особые условия. В США, самой демократичной стране, в некоторых штатах смертную казнь не отменили. Это нормальная практика. Альтернативы смертной казни нет.
— Но вот в США теперь вообще хотят казнить военного в прямом эфире. То есть в буквальном смысле онлайн-трансляция смерти. Что вы об этом думаете?
(Речь о Нидале Хасане — бывшем армейском психиатре, который в 2009 году застрелил 13 человек на военной базе Форт-Худ. Его казнь через расстрел назначена на 3 декабря, Пентагон объявил, что её будут транслировать онлайн. — Прим. ред.)
— С одной стороны, за, но с другой — против. Потому что это не для слабонервных. Мнение о том, что суровость наказания — в частности наличие смертной казни, — не влияет на уровень преступности, считаю необоснованным и не могу согласиться.
— Сейчас о смертной казни очень много говорят и за пределами Казахстана. Да и в самой стране, когда случается какое-то жестокое преступление, поднимается волна призывов её вернуть. Хотя это невозможно даже по Конституции. Вам как человеку, который из судей перешёл в адвокатуру, не кажется, что сама идея смертной казни стала опаснее? На эмоциях говорят о справедливости, но ничто не мешает воспользоваться ею для сведения счётов.
— Да нет. Повторю: альтернативы смертной казни нет, хотя как адвокат я должен был бы говорить другое. Я исхожу из принципа справедливости и законности.
— Что вы ощущали, когда лично приговаривали людей к смерти? Не как судья, а как человек. Наверняка же потом рефлексировали.
— Я лично и суд — разные вещи. Приговор выносил суд под моим председательством. Специализированных судов тогда не было, такие дела поручались уголовной коллегии, не ниже областного суда. Конечно, это огромная ответственность. Способ воспроизвести человека — единственный, а способов уничтожить его — тысячи. Понимаете? Чтобы решиться отнять жизнь, нужны абсолютно неопровержимые доказательства и уверенность, что это конченый человек, который нормальным уже не станет и продолжит совершать подобное. Помню дело ростовского маньяка, потом дело в Белоруссии. К сожалению, там совершались трагические ошибки, людей под пытками заставляли признаться и отправляли на смертную казнь, а впоследствии выяснялось, что эти преступления совершали другие — серийные убийцы. Невиновных из-за сфабрикованных доказательств приговорили и расстреляли. Это страшно. Одно дело — вынести смертный приговор по закону и справедливости, исходя из обстоятельств дела и тяжести преступления, и совсем другое — ошибка.
— Совесть после таких приговоров никогда не мучила? Да, они все, вероятно, справедливые, но это всё-таки тоже живые люди.
— Совесть не мучает, если ты сделал всё по закону, исходя из обстоятельств дела и личности. Но эмоционально и психологически подписывать такие приговоры всё равно тяжело. Хотя в советское время смертные приговоры выносил суд не ниже областного, затем их проверял Верховный суд республики, потом Верховный суд СССР в Москве, и только после этого приходил ответ — на это уходило не меньше года. И лишь потом давались указания об исполнении приговора.
— Может ли судьёй работать человек аморальный, но профессионал в своём деле?
— Как вы считаете, коррупция — это аморально?
— Думаю, что да.
— Вот и я считаю, что такой человек недостоин работать судьёй. Закон обязывает решать дела, исходя из фактических обстоятельств, и оценивать доказательства по внутреннему убеждению.
— Теперь, когда вы стали адвокатом, судьи кажутся вам людьми с совестью?
— Я очень уважаю эту должность и преклоняюсь перед ней — но не перед всеми, кто её занимает. Не буду называть конкретных людей. Уровень подготовки нынешних судей, на мой взгляд, не соответствует их должности. Образование уже не то, что раньше: в 90-е открыли массу юридических факультетов — даже в Сарыагаше, а в Караганде, помню, университет открыли в здании детского сада. Потом их, конечно, стали сокращать, но в большинстве вузов уровень подготовки по-прежнему не отвечает требованиям. А работа судьи физически и психологически тяжёлая, и профессиональный уровень должен быть достаточным.
У аморального человека и отношение к делу другое: он будет исходить из своих представлений о морали, поэтому таких допускать нельзя. В советское время было строго, но я не помню, чтобы судью привлекли за коррупцию. За ошибку могли не рекомендовать, освободить от должности, но такие ЧП на весь Союз или Казахстан были редким исключением. А сейчас периодически кого-то задерживают. Разве это не говорит о моральном и профессиональном уровне — о том, что судьями рекомендуют и работают не те, кто должен?