Скафандр съедает тело
- Подробности
- 142
- 09.08.2026
- Настя АВИС, литературный критик
«Роман неотправленных писем» — автофикшн Сорина Брута, в котором он рассказывает про эмиграцию в Казахстан и пытается преодолеть ограничения жанра
Первый прозаический роман Сорина Брута, постоянного автора «Новой газеты Европа», вышел в издательстве Freedom Letters. Книга написана в форме писем, как и намекает название, — он пишет их из Алматы, где оказался в эмиграции с 2022 года. В них он пытается понять, как отпустить прошлое и как примириться с настоящим, и ищет художественный язык, на котором об этих переживаниях имеет смысл говорить.
Независимый литературный критик Настя Авис рассказывает о книге (а мы поздравляем коллегу и напоминаем, что за публикациями Сорина Брута в «Новой газете Европа» можно следить на его странице).
В последние годы русскоязычный книжный рынок захлебывается прозой в жанре автофикшн, причем большая ее часть довольно однообразна. Ключевые слова: «травма», «тело», «непростые отношения с матерью / отцом», «дом», «сад». На этом фоне «Роман неотправленных писем» выглядит исключением: здесь присутствуют многие типовые черты автофикшна, но личный опыт при этом не сводится к сырым заметкам, автобиографии или исповеди. Здесь автор в прямом эфире показывает, что он пересобирает себя изнутри, буквально в процессе катастрофы.
В издательской аннотации книгу называют «дневником внутреннего изгнания» (издатель Гергий Урушадзе, чей проект Freedom Letters как раз благодаря изгнанию существует, даже запустил под роман целую серию «Пока»). Но жанр «Романа» определить сложно: хотя он явно имеет корни в традициях эпистолярного романа, эссеистики, документальной прозы и, собственно, автофикшна, его главное достоинство — в текучести формы. Пока сюжет в общих чертах рассказывает о типичном уделе эмигранта и его попытках себя трансформировать, форма и стиль романа тоже меняются прямо на глазах читателя.
Сюжет начинается с того, что живущий в Москве герой увольняется с работы — вырывается из «убитой среды». Жизнь налаживается: стихи получают премию (Сорин Брут и в реальности стал лауреатом премии «Лицей»), статьи начинают публиковаться. И тут — война. Уже в марте рассказчик покидает Россию. Крушение терпит не только бытовая жизнь: отношения с девушкой Сашей (ей посвящен роман) рушатся следом. Впереди — жизнь в Казахстане. Оттуда, из Алматы, герой пишет свои письма Отсутствию, Иллюзии, Молчанию, Неизвестности, Невидимке, Недостижимости — проекциям адресатов, до которых слова рассказчика не могут дойти. Весь текст «Романа» эти письма и составляют.
Через них он рефлексирует и личные переживания, и географию: до марта 2022 года рассказчик выезжал из России всего на четыре дня, поэтому теперь время, проведенное в Алматы, равняется всей его прошлой жизни. Укорененность превращается в уравнение:
«Задачка без звездочки. Вынужденный отъезд — минус родители, бабушки (они за 6 тысяч 650 километров, и никто ни к кому не приедет), минус друзья, минус дом, минус единственный город, в котором хотелось жить и планировать жизнь, минус как раз эти планы на будущее».
Главы-хроники становятся памятником с тире между датами. «Глухое Подмосковье», «пластиковый “лужковский” мрамор», конкретные места вроде Третьяковки и Дома на набережной: здания значат ровно столько, сколько в них личных связей с людьми.
Если Москва — застывшая иллюстрация всей прошлой жизни, то Алматы — текущая нестабильность, своеобразное чистилище, которое еще предстоит пережить.
Такое транзитное пространство между прошлым и будущим уже неоднократно появлялось в русскоязычном автофикшне (например, в сборнике рассказов Оксаны Васякиной «Такого света в мире не было до появления N.»). Здесь тоже Сорин Брут пользуется готовой рамкой, но его герой не просто блуждает среди гор и смога. Он индивидуализирует Алматы через звук, буквально пропевая названия улиц («Прочувствуй ритм и звук, и слог — Бо __ ген __ бай, Ка __ бан __ бай, Ка __ ра __ сай, Рай __ ым __ бек…»), хотя о том, что кроется под этими названиями, он не задумывается.
Массовые смерти местных жителей от голода (Ашаршылык) 1930–1933 годов, последствия советской коллективизации и насильственного перевода кочевого населения к оседлому образу жизни, тяжелая и печальная история отношений Казахстана с Россией для эмигранта из Москвы не больше чем звуковая декорация. А вот русскими призраками и их судьбами роман «шелестит»: дворяне, художники Сергей Калмыков, Владимир Маслов, Юрий Домбровский, Павел Зальцман. Пространство Казахстана для нарратора — зеркало, где он встречает самого себя. Язык чужой боли остается неузнанным, личная травма поглощает всё внимание рассказчика.
Герой действительно глубоко травмирован. Его сознание затуманивается: для самого себя он становится то «соседом по коммуналке», то «самозванцем», то вовсе «надоедой». Отстраняясь, он называет себя «машиной по производству текстов», далее обозначает метафору: «скафандр… прирастет к телу, а потом пожирает космонавта». Язык романа и правда теряет личность героя, предложение за предложением.
Поэтических образов в романе достаточно: автор — поэт (а российский автофикшн вообще нередко вырастает из поэзии: так было с Оксаной Васякиной, Еганой Джаббаровой, Аллой Горбуновой), и Сорин Брут эту традицию продолжает. Его главный прием — неожиданное сближение образов. Гретель из немецкой сказки, саврасовские грачи, буквы, которые птицы «выклевывают» из письма.
Образ птицы, разрушительницы смысла, дальше превратится в «птичий морг в душе». Нежность сливается с лексикой насилия, тепло объятия — с «коктейлем Молотова», геологическая «пленка асфальта», библейская «взбунтовавшаяся вода» и античные воды Аида помещены в один ряд.
Иногда, как замечает сам автор, в своей образности он «переходит границы хорошего вкуса», и это сознательный шаг. Кажется, только такой яркий избыточный словесный китч может сопротивляться скупому языку насилия. И язык насилия тут тоже представлен сполна: капслоком и латиницей орет Владимир Соловьев, ведет бесконечную войну — обвинительную переписку — в соцсетях оппозиция. В одном из писем заболевший рассказчик обращается к врачу, и тот прямую видит в его ушных раковинах «волны гноя».
«Какой бы вышла книга, которой никогда не будет? — спрашивает себя герой, — потому, что в Алматы ты всё в ней переиначил». В новых обстоятельствах нельзя говорить прежним языком, а значит, его нужно изобрести заново: свидетельствовать так, как получается, пусть это будет чересчур неровно. Вместо жанрового упражнения или создания очередной безликой книжки он экспериментирует, и ему удается найти язык для выражения собственной боли.
Западный автофикшн устроен так, что тяготеет к эссеистике и документальности: обычно из частного опыта там вырастает разговор о политике и обществе в целом. Крис Краус (I Love Dick) переживает безответную любовь, и это превращается в комментарий к нравам интеллектуальной Америки конца 1990-х; Анни Эрно («Событие») от опыта аборта переходит к социологии Франции 1960-х.
Русскоязычный автофикшн идет другим путем: у нас личную травму вплетают в историю семьи и страны, но ответы на политические или социальные вопросы давать не спешат.
В своем романе Сорин Брут балансирует между двумя этими подходами, но и добавляет к ним третий. Если для того, чтобы выжить в эпоху тотального насилия, нужно надеть маску — значит, решает он, декорацию надо оживить. Не просто фиксировать личное высказывание и не комментировать ситуацию в стране и в мире, а найти адекватную времени форму. Готового ответа у него нет, и читателя приглашают поучаствовать в этом вместе с автором. В этом поиске и заключена главная удача романа.