За трезвость — не чокаясь

Подробности

1372

25.05.2026

Нурай КАПЕН, Сабина ШОЛАХОВА, Дильназ ГАБДУЛЛИНА. Редактор проекта: Вячеслав ПОЛОВИНКО. Фото авторов

Государство пытается сократить количество потребляемого алкоголя в стране. Но даже рекламируемые инициативы вроде «трезвых сёл» пока больше похожи на формальность, чем на реальную борьбу

В казахстанском законодательстве нет нормы, которая запрещала бы людям употреблять алкоголь. Нет и государственного реестра, куда вносились бы населенные пункты с особым статусом «трезвых». Но реестра нет, а целые поселения, где отказались от алкоголя, существуют. По данным МВД, к 2026 году в Казахстане насчитывается 560 «трезвых сел» – и число их продолжает расти.

«Трезвые сёла» — одна из идеологических конструкций, взятых на вооружение идеологами нынешней власти. В рамках концепции «Закон и порядок», которую так любит президент Токаев и которую даже внесли в Конституцию, похоже, подразумевается, что множество проблем возникает из-за того, что люди в стране не умеют пить. А раз так — надо, чтобы они пить перестали. Как минимум на уровне сельских поселений. Поэтому отказы целыми посёлками от продажи и порой даже употребления алкоголя — все как один добровольные — стали регулярным информационным поводом для лояльных СМИ.

Но работает ли эта система на самом деле, да и где заканчивается добровольный отказ и начинается коллективное принуждение в таких инициативах? Корреспонденты «Новой» - Казахстан» проехались по паре сёл с подобным «почётным» статусом и обсудили нюансы инициативы с экспертами. Пить — конечно, здоровью вредить, но коллективно превращаться в трезвенников по расписанию — кажется, немногим лучше.

Напитки покрепче, слова покороче

Первым в Тайтобе нас замечает не человек, а щенок. Небольшой, лохматый, черной масти, с аккуратным белым пятнышком на груди, он появился почти внезапно. Щенок настойчиво тычется влажным носом в наши куртки, тщательно обнюхивает обувь, пытаясь понять причины приезда.

Хозяин, Виталий, стоит чуть поодаль. Поначалу он почти не привлекает к себе внимания и кажется органичной частью общего деревенского фона: строящаяся хозяйственная пристройка, припаркованный трактор, грузовик и перевернутая эмалированная ванна, давно потерявшая свое первоначальное предназначение – ну, и человек. Мужчина чем-то занят – впрочем, в сельской среде это не требует объяснений: дело здесь всегда найдется, не срочное, но постоянное. На нем темная рабочая куртка с замятыми рукавами и потертой тканью, черные спортивные штаны – явно выделенные для улицы. В руке лопата. Встретил он нас без нарочитой приветливости, но и раздражения в лице не было – просто смотрел и, казалось, пытался понять, зачем в село пожаловали явно не местные.

Мы спрашиваем, где здесь магазин. Он объясняет довольно лаконично: вон, там дальше поворот, потом еще один. Объяснение было намеренно обобщенным – местные разберутся и так, а приезжим все равно придется переспрашивать снова (так, к слову, и произошло). Мы благодарим, однако не уходим.

Когда разговор зависает в неловком промежутке между уже заданным вопросом и еще не сформулированным следующим, именно в этот момент всплывает то, ради чего мы, собственно, сюда и приехали.

– А правда, что здесь не продается алкоголь?

– Ну, не местным, наверное. А так не знаю.

– По идее не продается, да?

– Ну, по идее, да.

В его оговорке нет прямого отрицания, хотя и полного согласия в ней тоже нет. По движениям тела и взглядам, которые задерживались то на нас, то на улице, было заметно: об этом он, возможно, и не прочь поговорить, но явно не с нами и явно не сейчас.

Впрочем, дальше разговор всё-таки пусть и немного, но продолжился. Виталий считает, что решение не продавать алкоголь в селе — «правильное», и он его в целом поддерживает. После ответа человек снова берет в руки лопату – и этот жест выглядит как вполне естественное завершение разговора, хотя формально никто его не прерывал.

С июля 2025 года село Тайтобе официально считается «трезвым». Это, как принято писать в пресс-релизах, в первую очередь, инициатива местных предпринимателей, поддержанная прокуратурой и районным акиматом. В официальных сообщениях последствия таких «инициатив» звучат довольно многообещающе: предполагается и снижение уровня правонарушений, и формирование культуры осознанного потребления и, разумеется, говорится о создании положительного примера для молодежи. Формально конструкция выглядит как органичная социальная инициатива. Подобные села – отнюдь не редкость в современном Казахстане: с каждым годом их становится все больше. Местное сообщество в едином порыве отказывается от спиртного, меняет поведенческие модели, планомерно снижает уровень преступности. Тайтобе в этом смысле – весьма удобный и показательный пример: близок к столице, доступно и всегда на виду.

Само по себе Тайтобе – это не совсем то, что возникает перед мысленным взором при слове «село», но и не вполне пригород. Оно расположено слишком близко к городу Косшы, чтобы оставаться по-настоящему изолированным, и вместе с тем слишком далеко от столицы, чтобы восприниматься как органичное продолжение Астаны.

До Тайтобе чуть больше часа езды на автобусе, на машине – вдвое быстрее. С первого взгляда – ничего необычного: частные дома, хозяйственные постройки, привычный сельский пейзаж. Улицы почти пустые: здесь, в отличие от шумной Астаны, никто никуда не спешит. Жизнь идет за калитками и заборами, во внутреннем пространстве двора. Больше всего поражает тишина – не как отсутствие звуков, а как их особый порядок. Никакого городского фона, где все сливается в единый гул. Даже в магазинах непривычно тихо.

Первый магазин в Тайтобе называется «Акжол Маркет» встречает так, как встречает большинство сельских торговых точек по всему Казахстану. Небольшое помещение, низкий потолок, запах хозяйственного мыла, печенья и свежего хлеба. Медленно идём вглубь рядов: хлеб, крупы, консервы, сладости в ярких обертках, несколько видов растительного масла, есть и подороже, и подешевле, стопки пакетов с макаронами, бытовая химия. У входа гудят холодильники с водой, соками и молочными продуктами.

На первый взгляд – совершенно стандартная картина. Но при более внимательном рассмотрении что-то не сходится. Пространство выглядит правильно, но не до конца – как комната, из которой вынесли один предмет мебели: чего-то не хватает, но сразу не понять чего. Потом понимаешь: холодильник. Вернее, не сам холодильник, а то, что в нем. В любом другом магазине несколько полок были бы отведены под пиво. Здесь их нет, место занимают дополнительные ряды соков и газировки.

По словам местных предпринимателей, алкоголь был одним из немногих товаров с высокой маржой и устойчивым спросом. Когда он исчезает, меняется вся экономическая модель точки. Хлеб, кефир, сахар выпавшую выручку не компенсируют. Спрос на них жестко ограничен базовой потребностью: человек просто не купит больше молока, чем ему нужно.

Продавец Нурмухаммед – молодой парень, который, судя по всему, помогает маме в магазине по утрам. Он протирает прилавок, поправляет что-то на полке и лишь изредка поднимает взгляд. На вопрос об алкоголе отвечает коротко: у нас этого нет. Ни извинений, ни сожалений, ни приглашения к дальнейшему разговору. За другие места отвечать не берется.

Зато сладости представлены с почти демонстративным разнообразием: несколько видов печенья, вафли, конфеты россыпью и в коробках, чипсы, сухарики, орехи в разных фасовках. Экономическая логика понятна: человек, зашедший за хлебом, раньше мог прихватить банку пива, ну, а теперь ему предлагают пакет орехов.

В этот момент взгляд случайно падает под прилавок, там, в тени, стоят картонные ящики с пивом: аккуратно сложенные банки в фирменной упаковке. Продавец замечает – это выдает едва уловимое движение корпуса, но виду не подает. Разговор продолжается как ни в чем не бывало.

На фоне общей благопристойности эти коробки выглядят особенно инородно. Чтобы не быть выдворенными, делаем вид, что ничего не заметили, и как бы невзначай спрашиваем: а если приехал в гости и не знал, что выпивку здесь не купить, то что тогда? После небольшой паузы продавец отвечает: при желании у местных есть телефон нужных людей, которые в случае чего доставят.

Впрочем, магазин в селе не единственный. Второй называется «Ясмин» и находится чуть дальше по улице, рядом со школой. Первое, что удивляет – размер. Помещение неожиданно большое: высокий потолок, просторный зал, у входа полноценная касса со стеклянной перегородкой и банковскими терминалами. В другом контексте здесь вполне мог бы разместиться небольшой супермаркет.

Однако вместить – не значит наполнить. Торговым содержимым занято от силы сорок процентов площади. Остальное – просто пространство: полупустые стеллажи вдоль стен, голый пол. Возникает ощущение, что магазин въехал сюда недавно или, напротив, собирается съехать.

Холодильник с пивом у входа – несколько видов, в открытом доступе. Разительный контраст с первым магазином, где ящики были задвинуты под прилавок.

Крепкого на полках нет, зато в глубине зала – подсобка с приоткрытой дверью. Из-за нее выглядывают коробки со стеклянными емкостями характерного вида. Посторонним туда хода нет: продавец дает это понять без слов, едва кто-то делает шаг в ту сторону.

Официальный ответ, который авторы получили от отдела полиции города Косшы по селу Тайтобе, расставляет все по своим местам. Участковый инспектор, капитан полиции Ғабит Ә.Ғ. объясняет в письменно ответе, что, во-первых, на сегодняшний день среди предпринимателей лишь проводится работа по отказу от реализации алкогольной продукции. Во-вторых, из пяти магазинов, работающих в Тайтобе, лишь три отказались от продажи алкоголя. В-третьих, совместно с управлением государственных доходов по городу Косшы планируются работы по проверке и выявлению реализации алкогольной продукции без лицензии. Иными словами: село считается «трезвым» с июля 2025 года, но из пяти магазинов только три формально отказались от лицензий, двое продолжают работать в прежнем режиме, и полиция об этом знает.

Кроме того, чем больше мы разговаривали с жителями, тем отчетливее становилось: одно и те же вещи описываются принципиально по-разному в зависимости от того, как ты представляешься и что по мнению отвечающего ты собираешься делать с полученной информацией. Разговоры об алкоголе здесь практически никогда не начинаются сами по себе – но если задать вопрос прямо, то люди отвечают. Ответы были в основном короткими и далеко не всегда совпадали друг с другом.

После разговора в магазине идем дальше по улице, вдоль дворов с низкими заборами. За одним из них поднимается густой дым – он тянется из глубины двора и заметен еще с дороги. У ворот рядом с этим двором на скамье сидит женщина в домашнем халате. Заметив посторонних, она сначала старается вежливо отказаться от разговора, ссылаясь на незнание, но после уговоров соглашается ответить на вопросы, при этом всячески отворачивая лицо.

– Мы хотели спросить, правда, что у вас здесь алкоголь не продается?

– Да, недавно.

– А вообще, тут часто бывает такое, что, допустим, пьяные люди ходят?

– Нет, вообще пьяных нет. Ни пьяных, ни воров, нет у нас такого. Хорошо же, что никто не пьет. Молодежи хорошо.

– А не привозят спиртное откуда-нибудь из Астаны? Купили и сюда привезли, допустим.

– Ну, может быть, из 100% людей 10% так делают.

Чуть позже нам встречается мужчина с тележкой. Он методично возит что-то туда и обратно внутри небольшого двора частной бани.

– А это правда, что здесь в последнее время вообще не продается алкоголь?

– В магазине же продают.

– Мы только что спрашивали, говорят, что не продают.

– Ну, подпольно, наверное, в магазинах же покупают.

Отвечая на вопросы, мужчина говорит с небольшим непониманием нашего легкого удивления. Судя по интонации, он таким образом раздумывает вслух о нашей наивности, объясняет все как нечто само собой разумеющееся.

Так в селе сейчас устроен публичный разговор о трезвости. Есть официальная версия: алкоголь не продается, люди не пьют, всем стало лучше. Но к ней почти всегда прилагаев тся оговорка: иногда привозят, кто-то находит, но это редко и немного. При этом у всех говорящих ощущается легкое внутреннее напряжение, как будто неосторожное слово может иметь последствия.

Если отвлечься от формулировок и просто посмотреть на то, что осталось в селе после исчезновения алкоголя из открытого оборота, картина складывается достаточно показательная. В Тайтобе нет кинотеатра, куда можно прийти вечером, нет спортзала, нет никакого общественного пространства, где можно провести время вне домашних стен. Единственные точки притяжения, которые удалось заметить – качели у местной школы да жеребенок, за которым дети стремительно бежали со всех ног, выпустив поводья из рук.

Элементы инфраструктуры, которые формально здесь присутствуют, на деле далеко не всегда функционируют. Глядя на футбольное поле, а точнее, на место, которое должно было им быть или когда-то являлось, сложно даже приблизительно определить, когда здесь в последний раз играли в футбол. Неподалеку от ворот стоит странная конструкция, которую человек с плохим зрением вполне мог бы принять за строительный мусор. Кажется, это металлический каркас юрты. Не похоже, чтобы его сейчас достраивали, но и намерения убрать тоже не заметно. Иллюстрация мема «Посмотри, как прекрасен мир без алкоголя», не иначе.

Всё, выпили!

Процедура превращения обычного казахстанского аула в официально признанное «трезвое село» выглядит на первый взгляд просто. Никакого закона, прямо обязывающего жителей отказаться от алкоголя, в казахстанском законодательстве попросту не существует. Кроме того, нет и специального государственного реестра, куда вносились бы населенные пункты с подобным особым статусом. Отсутствует и единый нормативный акт, который четко определял бы как критерии присвоения, так и возможные причины для утраты этого статуса. Тем не менее, за последние несколько лет сотни казахстанских сел прошли через одну и ту же устоявшуюся процедуру и теперь фигурируют в официальных отчетах Министерства внутренних дел.

Вообще-то, первые «трезвые села» появились в Казахстане еще в 2002 году – в частности, в селе Тендик Северо-Казахстанской области, где около 300 жителей отказались от продажи спиртного в своем населенном пункте. Однако широкое и устойчивое распространение это явление получило значительно позже – в контексте реализации государственного принципа «Закон и порядок».

Именно с этого момента феномен приобрел по-настоящему системный и институциональный характер. Инициативы, прежде носившие точечный и во многом стихийный характер, были последовательно встроены в административную логику отчетности и получили самую широкую поддержку со стороны органов полиции и местных исполнительных структур. По данным МВД, к 2026 году в стране насчитывается 560 «трезвых сел». Лидируют Туркестанская область – 74 села, Карагандинская – 72 и Атырауская – 55. Несколько меньше в Жамбылской области – 40, в Актюбинской – 37, в Акмолинской – 36, в Северо-Казахстанской – 34. Список замыкают список Мангистауская область – 6 сел, и Шымкент – 3. Практика распространяется и на городские территории – именно это объясняет присутствие Шымкента в статистике МВД. Город республиканского значения формально не является сельской местностью, однако в его границах располагаются жилые массивы, на которые распространяется та же логика. Так, местные СМИ с воодушевлением рапортовали, что в поселке Жидели Абайского района представители акимата и полиции провели встречи с владельцами торговых точек, разъяснили цели проекта «Село без алкоголя» и предложили отказаться от продажи спиртного. Предприниматели, имея действующие лицензии, инициативу горячо поддержали.

Схему, по которой аул получает статус «трезвости», описывают как официальные пресс-релизы ведомств и журналисты государственных изданий, так и сами жители населенных пунктов. Формально инициатива исходит «от населения» или «от старейшин». Однако позже к процессу в той или иной форме активно подключаются прокуратура, полиция, местные исполнительные органы и представители духовенства — «лучшие люди города». Так, например, департамент полиции Карагандинской области в собственных официальных материалах прямо и без обиняков указывает, что инициатива реализуется «под эгидой департамента полиции». То есть, на поверхности это народная инициатива, но с самого начала она оказывается глубоко и органично встроенной в государственную административную вертикаль.

Непосредственная процедура получения статуса выглядит следующим образом. В ауле организовывается и проводится сход жителей. На нем в обязательном порядке присутствует совет старейшин – люди почтенного возраста, пользующиеся неоспоримым авторитетом и значительным неформальным влиянием в рамках своей общины. Наряду с ними присутствуют также представители полиции и районного акимата. На сходе принимается решение об отказе от продажи и употребления алкоголя, а его итог в установленном порядке фиксируется соответствующим протоколом. Вслед за этим местные предприниматели «добровольно» отказываются от имеющихся лицензий на розничную продажу алкоголя.

Юрист Даулет Жумагулов, детально изучивший правовую природу этого явления, констатирует принципиальное и весьма показательное обстоятельство: четкого законодательного механизма «трезвого села» в действующем праве не существует. Это не норма закона с прописанными санкциями и процедурами, а скорее общественная договоренность, облаченная в форму протокола схода. Именно отсюда проистекает вся структурная двусмысленность этой конструкции: юридически никого не принудили и не принуждают, а фактически выйти из сложившейся договоренности крайне нелегко. И предприниматель, пожелавший восстановить лицензию, и житель, не желающий подчиняться неформальному запрету, технически сохраняют на это полное право. Но на самом деле оба таким образом рискуют вступить в открытый конфликт с общиной, аксакалами и — косвенно — с представителями полиции.

Немаловажно и то, что в официальных материалах особенно последовательно и подчеркнуто акцентируется добровольный характер всей инициативы. «Жители единогласно приняли осознанное решение полностью отказаться от потребления алкогольной продукции и выбрали здоровый образ жизни как основную ценность», – говорится в одном из типичных пресс-релизов МВД.

Эта формулировка воспроизводится практически дословно в подавляющем большинстве материалов СМИ, охватывающих тему. Устойчивое и едва ли не ритуальное воспроизводство этой конструкции само по себе глубоко симптоматично: ее постоянное повторение красноречиво указывает на необходимость раз за разом превентивно снимать закономерно возникающие вопросы о возможном скрытом принуждении. Даулет Жумагулов подтверждает это с юридической точки зрения: предприниматели в небольших селах крайне редко вступают в открытый конфликт с населением – это дорого, долго и рискованно.

Государство выбивает стакан из рук

Политолог Газиз Абишев анализирует феномен «трезвых сел» прежде всего через призму государственной логики. «Трезвое население реже нарушает закон, лучше работает, стабильнее и, соответственно, платит больше налогов», – говорит он. В этом смысле официальный оптимизм, неизменно сопровождающий любые публичные высказывания о «трезвых селах», не является лицемерием или сугубо декларативной риторикой. Он отражает вполне реальную и прагматически обоснованную заинтересованность государства в формировании определенной модели гражданина: дисциплинированного, социально стабильного и экономически продуктивного. «Трезвое» население – не самоцель, а инструмент достижения более широких управленческих задач.

Тем не менее, Абишев акцентирует принципиальное разграничение между убеждением и принуждением. «Когда в сообществе формируется установка, что человек, употребляющий алкоголь – «чужой», это может приводить к социальной изоляции. Мне кажется, что общество должно стремиться к снижению потребления алкоголя через информирование и убеждение, но не через давление или стигматизацию», – предупреждает эксперт.

По его словам, как и многие социальные программы, «трезвые села» требуют дополнительного изучения – не является ли практика в отдельных случаях формальной. Это принципиальный вопрос: протокол схода легко подписать, отказ от лицензии легко оформить – но изменились ли реальные практики потребления? Ответа на этот вопрос в официальных отчетах нет. Для нужд формальной отчетности и представления показателей перед вышестоящими структурами ведется учет уголовных и административных правонарушений – именно эти цифры служат основным индикатором эффективности инициативы. Однако статистика правонарушений – далеко не единственный и, строго говоря, не исчерпывающий критерий оценки реального положения дел.

Ни в материалах СМИ, ни в официальных государственных отчетах не прослеживается постоянный мониторинг ситуации на местах. Вся практическая ответственность за соблюдение негласных договоренностей и весь фактический контроль перекладываются на плечи самих жителей и тех же аксакалов. При этом любые отклонения от условных норм «трезвых сел» никоим образом не влекут за собой ни пересмотра присвоенного статуса, ни каких-либо ощутимых последствий для дальнейшей жизни населенного пункта. Поскольку строгих и четко прописанных правил, помимо запрета на официальную розничную продажу алкоголя, попросту не существует, отследить сам момент несоответствия декларируемому статусу «трезвого села» становится практически невозможным. В результате складывается характерная ситуация: статус формально сохраняется, отчетность выглядит благополучно, а то, что происходит за закрытыми калитками, останется вне поля зрения.

Профессиональный взгляд нарколога-психиатра Мариям Абильтаевой на феномен «трезвых сел» принципиально отличается от официального дискурса. По словам Абильтаевой, в основе зависимости чаще всего лежат аффективные расстройства – тревога и депрессия. Люди обращаются к алкоголю не потому, что им доступна его продажа, а потому что испытывают психотравмирующий опыт, хронический стресс, эмоциональную нестабильность, выгорание. «Когда человек не понимает, как справляться с таким состоянием, он ищет самый простой способ. Иногда это происходит под влиянием окружения, а иногда интуитивно», – объясняет она. Алкоголь в моменте кажется удобным и безотказным решением. Он действует быстро, доступен и не требует никаких усилий. Фактически же он является депрессантом центральной нервной системы – и это принципиальное клиническое обстоятельство нередко остается за рамками бытового понимания проблемы. Кроме того, нарколог указывает на существенное изменение клинической картины Казахстана за последние годы. По ее словам, если прежде типичным пациентом был мужчина старше 40 лет с выраженной зависимостью и запойным употреблением, то сегодня это чаще люди в возрасте 30-45 лет, причем заметно выросла доля женщин.

Употребление все чаще приобретает скрытые формы – когда человек внешне социально функционален, но регулярно прибегает к алкоголю как к способу справляться с тревогой и стрессом. Это может быть успешный предприниматель или девушка с тревогой или депрессией, которая выпивает эпизодически, чтобы расслабиться или уснуть. Именно потому, что речь идет о так называемом «легком алкоголе» – вине или пиве.

По словам Абильтаевой, такие инициативы, как «трезвые села», могут быть эффективны на уровне небольших сообществ с сильными социальными связями. Однако все же есть риск перехода к скрытым формам, особенно у людей с уже сформированной зависимостью. Человек с зависимостью адаптируется к любым ограничениям: заранее закупает алкоголь, ищет альтернативные источники через знакомых или неформально работающие точки продаж. Эксперт отдельно отмечает, что трезвость, достигнутая через давление социума и отсутствие физического доступа к алкоголю, не является трезвостью в медицинском смысле. Когда внешний контроль ослабевает, например, при переезде, при появлении нового источника или смене социального окружения, то человек с зависимостью возвращается к прежним практикам.

Главным системным барьером на пути к этой работе Абильтаева называет стигматизацию. Люди боятся постановки на наркологический учет, опасаются последствий для трудоустройства и репутации. Именно поэтому обращение за помощью откладывается до поздних стадий, когда лечение становится значительно сложнее.

Пей, молись, люби

Представьте себе самое обычное село: неровная проселочная дорога, одноэтажные домики, домашний скот – лошади, бараны, козы. Длинная дорога к селу больше напоминает ответвление, чем конечную точку. Именно так выглядит село Карасай батыра в Северо-Казахстанской области.

Суббота в календаре – это хороший повод собрать гостей. Трое женщин увлеченно заняты готовкой на открытом воздухе. Большой чугунный казан, женщины в платках и домашних халатах снуют то в дом, то обратно. Оживленно, по-домашнему, готовят баурсаки.

После нашего вопроса, где тут можно достать спиртное, на лицах женщин отразилась заметная неловкость. О выпивке в селе говорят неохотно, передавая право ответа от младших к старшим. По словам старшей из женщин – Разии, – село действительно «трезвое» – и не пьют здесь, по ощущениям, уже около пяти лет. На праздниках обходятся соком и кумысом. Сами женщины искренне не понимают необходимости в алкоголе и говорят о «трезвом» статусе своего населенного пункта с нескрываемой гордостью.

Но именно в ходе этого разговора обнаружился один весьма любопытный факт, о котором можно догадаться после небольшой прогулки по всей территории. Если в селе Тайтобе функционировало несколько магазинов средних размеров, то в селе Карасай батыра магазинов в привычном понимании нет вовсе. Их роль выполняют немногочисленные дома, в которых предприимчивые жители продают самое необходимое.

Хозяин одного из таких «торговых домов» тоже говорит, что в последние лет пять алкоголем тут не торгуют. Но не торгуют и не пьют — это две большие разницы, и после уточняющих вопросов житель села Карасай Батыра уже не так категоричен.

– Значит, люди вообще не пьют?

– Нет, почему, по праздникам бывает.

– Но в селе не продается, и они извне привозят?

– Да.

– Только по большим праздникам?

– Шілдехана (праздник рождения ребенка — прим. ред.), день рождения и другие праздники.

– Мы уже спрашивали у местных. Они сказали, что не пьют. В основном сок, кумыс.

– Да, но иногда друзья приезжают. В узком кругу в основном пьют. Ну и на большие праздники – дни рождения, 60-летие, 70-летие – бывает.

Картина, в общем, неоднозначная. Алкоголь в открытой продаже действительно отсутствует, но, если повод серьезный, можно найти в соседних населенных пунктах. В целом люди трезвое движение поддерживают. По словам одного из местных жителей, нынешняя молодежь все больше уходит в спорт или религию, а не тянется к выпивке. Впрочем, урна у ступеней «магазина» говорила о другом: среди пустых банок от энергетиков красовались как минимум три банки из-под явно не безалкогольного пива.

Про религию, кстати, важное уточнение. В самом селе одна из достопримечательностей — огромная мечеть. Да и в целом специалисты предупреждают, что уход от одной зависимости легко провоцирует переход в другие формы привязанности. Психолог Елена Сопилиди рассматривает феномен «трезвых сел» с точки зрения внутренней психологической динамики, которая возникает после отказа от алкоголя. По ее словам, алкоголь для многих выступает не столько привычкой или проявлением слабости, сколько способом справляться со стрессом и эмоциональным напряжением. Когда этот инструмент исчезает – без замены, без поддержки и без изменения условий жизни – человек остается один на один с тем же состоянием, которое ранее удавалось приглушать.

Речь идет о реальных изменениях в эмоциональном состоянии и поведении, которые наблюдаются у людей после отказа от алкоголя в отсутствие психологической поддержки. Одним из парадоксальных последствий такой динамики, по ее словам, может стать рост внутрисемейной напряженности и агрессии – отметим: именно того, с чем официальный дискурс связывает присутствие алкоголя. Человек быстрее злится, острее реагирует на мелочи, которые прежде не замечал. Накопленные обиды, невысказанное напряжение, хроническая неудовлетворенность – все это сначала накапливается, а затем выходит наружу. Кроме того, резкий отказ от чего-то, по мнению Сопилиди, может создать что-то вроде «альтер-эго». Человек начинает искать другие формы зависимостей. Это могут быть табак, еда, азартные игры, трудоголизм или, – в контексте «трезвых сел» особенно примечательное – уход в религиозность.

Иными словами, «трезвые села» вполне способны продемонстрировать реальную и измеряемую положительную динамику в отношении снижения потребления алкоголя – однако с не меньшей легкостью могут породить альтернативные формы зависимости, просто менее заметные и потому куда сложнее поддающиеся учету и коррекции. Психолог отмечает: снижение потребление алкоголя не является само по себе безусловным благом и далеко не всегда в итоге положительно сказывается на состоянии жителей.

Потому что жизнь — борьба. С пьянством

Политолог Талгат Калиев предлагает смотреть на антиалкогольную политику государства в более широком контексте. «Она направлена не столько на полный запрет, сколько на сокращение потребления. В частности, действуют ограничения на продажу: крепкий алкоголь после 21:00, слабый – после 23:00», – напоминает эксперт.

Ограничения на продажу алкоголя вводились в Казахстане поэтапно. В 2014 году было установлено временное ограничение: крепкий алкоголь (свыше 30%) запретили продавать позже 21:00 и до 12:00, слабоалкогольные напитки – после 23:00 и до 8:00.

По этой же логике последовательного ужесточения регулирования в октябре 2025 года МВД Казахстана выступило с новой резонансной инициативой. Ведомство предложило разрешить розничную продажу алкогольной продукции исключительно в специализированных магазинах, полностью исключив такую возможность не только для объектов малого бизнеса, но и для крупных сетевых супермаркетов. Такая мера, по мнению силовиков, позволит существенно упорядочить и ужесточить контроль над поставками и оборотом спиртных напитков внутри страны. Помимо этого, целенаправленное снижение физической доступности алкоголя в сочетании с полным прекращением его реализации через онлайн-сервисы должно, согласно расчетам инициаторов, привести к заметному сокращению общего объема потребления. Иными словами, ставка делается на ограничение самой среды, в которой происходит покупка: чем меньше точек продаж и чем менее они удобны, тем, по логике регуляторов, ниже импульсивный и повседневный спрос.

Следующим после этого большим изменением стал возраст, по достижению которого можно было купить спиртное. С 2020 года продажа алкоголя и табачных изделий стала запрещена лицам, не достигшим 21 года, в то время как до принятия закона водку разрешалось покупать уже людям, достигшим 18 лет. Сейчас также обсуждаются возможные инициативы в виде маркировки всего поступающего на прилавки алкоголя и сокращения времени продажи в кафе и ресторанах. На это, судя по комментариям казахстанцев, люди реагируют не очень радостно. Сама инициатива «трезвого» общества и меньшего количества преступлений, безусловно, рассматривается с позитивной точки зрения. Но, по мнению людей, жесткие ограничения не улучшат ситуацию, а лишь приведут к другим видам покупки алкоголя в неположенное время или поиску альтернатив.

С одной стороны, Талгат Калиев признает, что последовательная антиалкогольная политика, проводимая в Казахстане в последние годы, имеет рациональное обоснование. С другой стороны, за ограничительными мерами скрывается финансовое противоречие, которое Калиев обозначает как дилемму, знакомую большинству государств, всерьез бравшихся за регулирование алкогольного рынка. Чем эффективнее государство сокращает потребление, тем ощутимее оно подрывает собственную бюджетную базу – акцизные поступления от алкогольной отрасли традиционно составляют весомую статью доходов казны.

Что касается инициатив вроде «трезвых сел», Калиев занимает скептическую позицию. По его мнению, государство не должно в жесткой форме навязывать людям образ жизни. Более же эффективным представляется подход через создание условий выбора и систему позитивного стимулирования. В качестве конкретного примера политолог предлагает следующую модель: если человек ведет здоровый образ жизни и не обращается за медицинской помощью в течение года, часть сэкономленных средств могла бы направляться на оплату спортивных занятий – например, фитнеса, инвентаря и так далее. «Это было бы более мягким и, возможно, более эффективным инструментом», – полагает он.

Политолог Эдуард Полетаев видит в стремлении государства внедрить повсеместный концепт «трезвых сел» фундаментальное противоречие. «С одной стороны, государство заинтересовано в доходах от производства и реализации спиртного. С другой, ведется борьба с пьянством. Эти два направления развиваются параллельно и нередко противоречат друг другу. И тенденция сохраняется», – отмечает политолог. В советский период практически до четверти всех государственных средств формировалось за счет так называемого «пьяного бюджета», уточняет Полетаев. Сейчас пропорция поменялась, но не настолько, чтобы государственная заинтересованность в прибыльном алкогольном рынке исчезла. Государство ежегодно повышает акцизы: ставка на крепкий алкоголь на 2026 год составляет 2805 тенге за литр стопроцентного спирта, причем недавно были выравнены ставки на водку и коньяк, что привело к подорожанию последнего.

«То есть государство продолжает контролировать рынок и одновременно извлекать из него доход. Государство не хочет терять алкогольные деньги», – констатирует политолог.

Полетаев считает, что села в большей степени подвержены алкоголизации, нежели города, поскольку там присутствует весь комплекс социальных факторов: низкий уровень дохода, безработица, отсутствие альтернативного досуга, плюс более тесные социальные связи, усиливающие эффект группового давления. «Такие инициативы дают определенный эффект, но они основаны на общественных нормах, а не на законе. Кроме того, они могут ограничивать личную свободу, например, для тех, кто употребляет алкоголь умеренно», – отметил эксперт.

Полетаев также обращает внимание на принципиальный аспект свободы личности, который в официальных сообщениях последовательно игнорируется. «Кому-то, может быть, хочется исключительно в меру, на праздник, ограниченное количество спиртного потреблять, но в таких жестких условиях коллективного давления это будет невозможно сделать», – говорит он. Умеренное потребление алкоголя, к примеру, на семейном торжестве или на встрече гостей также оказывается под запретом наравне с патологическим. Это означает, что «трезвое село» как институт не разграничивает злоупотребление и умеренное употребление, а применяет к ним одну и ту же меру – тотальный запрет.

Полетаев предупреждает и о рисках ужесточения регулирования в целом. По его словам, модели потребления могут поменяться. Как рост акцизов на табак приводит к росту контрабандных сигарет, так и ужесточение алкогольного регулирования неизбежно стимулирует рост самодельного производства. «В стране с ингредиентами для спиртного проблем не существует», – констатирует он, имея в виду доступность сахара, зерна и фруктов.

Ты меня уважаешь? Тогда не пей

Юрист Даулет Жумагулов напоминает, что основным документом, регулирующим алкогольный рынок в Казахстане, является Закон «О государственном регулировании производства и оборота этилового спирта и алкогольной продукции», который изменялся и дополнялся более сорока раз. С 1 июля 2026 года вступает в силу ещё и технический регламент ЕАЭС «О безопасности алкогольной продукции», унифицирующий требования в рамках Евразийского экономического союза. Параллельно с 2024 года внедряется система цифровой прослеживаемости через платформу QazTrack, позволяющая контролировать движение каждой единицы алкогольной продукции.

Все это – инструменты регулирования легального рынка. «А вот четкого законодательного механизма «трезвого села» не существует. Обычно это договоренность населения села об отказе от алкоголя», – констатирует юрист. Получается, никакого принудительного юридического механизма нет – а значит, нет и правовой защиты ни для тех, кто хотел бы оспорить решение схода, ни для тех, кто хотел бы его соблюдения добиться через суд.

Жумагулов также описывает практические трудности, с которыми сталкиваются предприниматели в системе алкогольного регулирования. Получение лицензии сопряжено с определенными требованиями к помещению. В частности, обязательным является наличие стационарного помещения, оснащенного инженерными коммуникациями и соответствующего санитарным и техническим требованиям, а также соблюдение ограничений по его расположению. Лишение лицензий, по наблюдению Жумагулова, нередко происходит с явной диспропорцией. Закон во многих случаях предусматривает жесткую эскалацию санкций, при которой повторное нарушение правил реализации алкогольной продукции, включая продажу лицам, не достигшим установленного возраста, может повлечь лишение лицензии.

«Чем жестче закручивают гайки для легального бизнеса, тем выгоднее нелегальному. Там, где «трезвые села» реально работают, это заслуга прежде всего общественного консенсуса, а не закона», – отметил эксперт.

А поутру они проснулись — с похмелья

Совокупность экспертных позиций формирует достаточно четкую картину альтернативного подхода – того, что могло бы работать вместо или вместе с мерами запрета.

Первый и наиболее универсально поддерживаемый всеми экспертами принцип – это приоритет работы с причинами над борьбой со следствиями. Например, культуролог Самир Серкебаев формулирует его как необходимость предоставить людям альтернативу социально приемлемой жизни через конкретные условия. Сюда относится создание рабочих мест, развитие инфраструктуры, появление реальных жизненных перспектив. Это меры, которые устраняют те самые условия, в которых патологическое потребление алкоголя в принципе возникает и воспроизводится.

Второй принцип – более широкая доступность психологической и наркологической помощи. Нарколог-психиатр Абильтаева указывает, что главным барьером на пути к лечению является страх постановки на учет, возможных последствий для работы и репутации. «Трезвое село» как отдельный социальный институт, парадоксально увеличивает этот барьер: признать проблему в сообществе, где пьющий – «чужой», становится еще труднее. Системным ответом должно быть не усиление стигмы, а ее снижение, например, через интеграцию наркологической помощи в общую медицинскую систему.

Третий принцип – позитивная мотивация как альтернатива запрету. Политолог Талгат Калиев предлагает модель поощрения здорового образа жизни через систему финансовых стимулов. Серкебаев говорит о привязке пропаганды здоровья к конкретным позитивным практикам – велопробегам, походам и активному туризму. «Человек, участвующий в велопробеге, не положит с собой бутылку алкоголя в рюкзак не потому, что это запрещено, а потому что это физически несовместимо с этим процессом», – говорит культуролог. Эта логика несовместимости несравнимо эффективнее логики запрета.

Четвертый принцип – умеренность самих ограничений. Политолог Полетаев и юрист Жумагулов в разных контекстах указывают на один и тот же риск: избыточное ужесточение регулирования легального рынка неизбежно подпитывает нелегальный. Государство, как отметил Эдуард Полетаев, «будет искать баланс» – и в этом поиске баланса ключевую роль должно играть понимание того, что цель политики не в снижении официальной статистики потребления, а в реальном улучшении здоровья и благополучия граждан. Но эти две цели далеко не всегда совпадают.

Официальный медийный дискурс вокруг «трезвых сел» формирует преимущественно оптимистические нарративы. Он воспроизводит одну и ту же схему: инициатива снизу, мудрость аксакалов, добровольный выбор, снижение преступности, укрепление семей. Каждый из этих элементов содержит долю правды, но в совокупности они создают образ, который принципиально расходится с полной картиной происходящего.

• < Назад
• Вперёд >